В центре нацистской паутины


Когда в марте 1939 года немецкие войска заняли Чехословакию, никто, кроме чехов и словаков, этого практически не заметил. Еще в 1938-м Мюнхенское соглашение отдало судьбу страны в руки Гитлера. Чехов и словаков ждала национальная трагедия. Германия получила недостающее звено промышленного потенциала, который позволил ей быстро завершить программу перевооружения. Большой войны избежать все равно не удалось.

В 4 часа 30 минут утра 15 марта 1939 года жители Праги были как один человек разбужены внезапно включившимся радио. Из сотен точек лился дрожащий то ли от испуга, то ли от гнева голос диктора, который зачитывал обращение президента Эмиля Гахи и министра обороны Яна Сыровы. Сказать, что эти слова шокировали, значит не сказать ничего: «В 6 часов утра сухопутные войска и авиация Германской армии начинают оккупацию территории республики. Малейшее сопротивление приведет к тяжелым последствиям и будет жестоко подавлено. Все воинские командиры должны выполнять приказы оккупационных сил. Подразделения чехословацкой армии будут разоружены…» Правительство призывало народ в этих обстоятельствах сохранять спокойствие.

К 9.00 передовые части вермахта уже добрались до столицы. Тысячи ее жителей вышли на улицы и стояли неподвижно. Почти все взирали на немцев в каком-то странном немом отупении.

Бронетранспортеры и мотоциклы с тевтонскими крестами на бортах то и дело плутали по лабиринту улиц Старого города. Экипажам приходилось обращаться за помощью к местным полицейским. Те отвечали вежливо, уныло и односложно. Уже сновали по Праге летучие группы гестапо — они отыскивали по заранее составленным спискам «врагов рейха». Сотни застигнутых врасплох чешских евреев искали убежища у дверей разных посольств (некоторые в тот день в приступе отчаяния покончили с собой). К вечеру в город торжественно въехал Гитлер. Еще несколько часов — и ликвидация независимой Чехословакии была оформлена документально: фюрер подписал декрет о создании так называемого «Протектората Богемия и Моравия» — государственного образования с неясным международным статусом (впрочем, правовые коллизии не мешали нацистам считать его неотъемлемой частью «Великой Германии»).

Так, без единого выстрела в жизнь тихой, сонной и благополучной центральноевропейской столицы вошла новая реальность. Даже самым убежденным оптимистам стало ясно: мировая война на пороге. Однако начнется она лишь через полгода и совсем не из-за Чехословакии. Мир будет захлебываться в крови и опять не заметит, что за драма протекает на землях сдавшейся без боя небольшой страны.

Ва-банк

Достаточно бросить взгляд на карту Европы, чтобы понять стратегическое значение Чехословакии. Но нацисты желали заполучить ее не только поэтому: страна была на тот момент одним из крупнейших производителей оружия. Трудно представить, но заводы одного только концерна «Шкода» выпускали в 1930-х столько же военной продукции, сколько вся оборонная промышленность Великобритании. Что же касается дохода на душу населения, Чехословацкая Республика (ЧСР) демонстрировала гораздо более высокий показатель, чем сам рейх.

Естественно, вслух об этих важнейших причинах для вторжения никто не говорил. Агрессия велась под лозунгами «восстановления исторической справедливости» и «права наций на самоопределение». В качестве обиженных выступили чехословацкие немцы. Они издавна компактно жили в Судетской области, окружавшей образованное в 1919 году государство с севера и запада. Кроме того, немало немцев жило в собственно чешских краях — века австрийского владычества не могли пройти бесследно. Обосновались они и в Словакии — в Братиславе (до падения Австро-Венгерской империи этот город именовался Пресбургом), например, в начале XX столетия немцы составляли относительное большинство.

Немки, жительницы города Эгер (Хеб) в Судетской области, встречают солдат вермахта. 12 октября 1938 года. Фото: CORBIS/RPG

После распада империи германоязычные области пытались требовать самоопределения, но тщетно — тогда всякий говорящий по-немецки воспринимался как побежденный, а Берлин и Вена совсем потеряли свой статус, их голос ничего не значил на международной арене. Так случилась болезненная для немцев метаморфоза: сотни тысяч людей, привыкших причислять себя к титульной нации, оказались нацменьшинством. И хотя чехословацкие власти никогда их особенно не притесняли, немцы, конечно, не простили унижения. А между тем для молодой Чехословацкой Республики Судеты представляли жизненную важность: именно здесь базировалась большая часть тяжелой промышленности, здесь же ради прикрытия Праги с севера и запада республика выстроила мощные оборонительные сооружения.

В 1930-е годы «судетская проблема», естественно, обострилась. Встревоженное приходом Гитлера к власти чехословацкое правительство запретило пронацистские организации. В ответ организовался так называемый Судетско-немецкий отечественный фронт — организационная копия НСДАП и объект благосклонного внимания фюрера. Военизированные отряды партии, структурированные на манер штурмовиков, снабжались немецким оружием, а ее лидеры Конрад Генлейн и Карл Франк становились день ото дня все непримиримее. Следующий этап ухудшения ситуации — март 1938-го, присоединение к Третьему рейху Австрии, после чего и слепому стало ясно: очередная цель «собирателя земли германской» Адольфа Гитлера — Судеты. Уже через две недели после аншлюса диктатор принял Генлейна и дал ему прямое указание выдвигать условия, заведомо невыполнимые для Праги, вплоть до фактического признания судетской независимости. Никакие ответные уступки уже ничего не могли изменить.

В мае чехословацкое правительство объявило частичную мобилизацию, а немецкие боевики перешли уже к неприкрытому террору: убийствам и похищениям чиновников, офицеров и активных антифашистов. И вот в этой ситуации обеспокоенные западные державы не нашли ничего лучшего, как прибегнуть к одиозному ныне «умиротворению». В Чехословакию отправился со специальной миссией лорд Уолтер Рансимен, который по возвращении в Лондон представил властям доклад: требования судетцев, в общем, обоснованны. В сентябре глава английского кабинета сэр Невилл Чемберлен несколько раз встречался с Гитлером. Тот жестко настаивал на самоопределении немецкой области — по итогам плебисцита, который следует немедленно организовать. Результаты его были легкопредсказуемы, но такая комбинация позволяла придать происходящему вид пристойности, и консервативный премьер с радостью за нее ухватился.

Под давлением Британии Чехословакия и ее главный европейский «союзник-гарант» Франция приняли немецкие условия. Однако Гитлера не устроил даже такой капитулянтский компромисс, да и истинную его цель, как мы знаем, составляли не Судеты. Фюрер упоенно демонстрировал всем, кто теперь в Европе истинный хозяин. 22 сентября он вдруг выдвинул новые требования — уже через неделю чехи должны безо всякого плебисцита эвакуироваться из области, оставив ее вермахту. Теперь события развиваются стремительно. Прага объявляет общую, а Париж — частичную мобилизацию. Активизируется другой союзник Чехословакии — СССР, который, впрочем, с самого начала кризиса демонстрировал решимость идти до конца. Еще в августе Сталин сконцентрировал на западной советской границе большую войсковую группировку, а Польшу (напрашивавшуюся на союз с Гитлером) предупредил: любое враждебное действие в отношении ЧСР может привести к советско-польской войне. Президент Эдуард Бенеш в своей резиденции в Пражском Граде получал неоднократные официальные заверения Москвы в поддержке и принимал их с немалой опаской. «Дружеская помощь», по его представлению, могла в данном случае оказаться не лучше вражеского нападения.

В последний момент со «свежей идеей» выступает тот же Чемберлен: надо срочно созвать международную конференцию. И вот 29—30 сентября в Мюнхене он встречается с Гитлером, итальянским дуче Бенито Муссолини и французским премьером Эдуаром Даладье (чехов не допустили к обсуждению судьбы их собственной страны). Соглашение достигается молниеносно и удивляет весь остальной мир: требования рейха полностью удовлетворены. Одновременно Англия предлагает Германии подписать еще и двусторонний договор. Две державы отныне обязываются решать все спорные дипломатические вопросы миром (как будто кто-то когда-либо в истории декларировал намерение решать их войной). Фюрер, мыслями уже на будущих полях сражений, легко подмахивает его, а для «наивного» британца это триумф. «Я привез вам мир», — объявляет он соотечественникам сразу по возвращении на родной остров. Миротворческая слава сэра Невилла продержалась меньше года.

Просчет или заговор?

Отгремели бои, мир переустроился с тех пор несколько раз, а спор о смысле произошедшего в 1938-м все длился. Дело не в том, что у кого-то были сомнения — Чемберлен и Даладье совершили в Мюнхене самое настоящее политическое предательство, спокойно отдав жертву на съедение хищнику. Франция и вовсе прямо, без всякого внятного объяснения нарушила официальные союзнические обязательства перед Чехословакией. Вопрос лишь в том: был ли Мюнхен роковой ошибкой лидеров западных демократий, свидетельством их моральной дряблости и безволия или частью какого-нибудь коварного плана? Это более чем серьезно, ведь фактически речь идет об ответственности за развязывание мировой войны. Вопрос о том, кто и зачем позволил Гитлеру ее начать, конечно, носит отнюдь не академический характер. Слишком глубокий след в исторической памяти, слишком болезненны отзвуки тех лет и на Западе, и на Востоке. Это, вероятно, каждому понятно. Сторонники «ошибочной» версии указывают на несколько обстоятельств. Во-первых, память о кошмаре предыдущей мировой войны и во Франции, и по ту сторону Ла-Манша была в конце 1930-х так жива, что любой нормальный человек стремился избежать повторения кошмара. «Сколь ужасной, фантастической и неправдоподобной представляется сама мысль о том, что мы должны здесь, у себя, рыть траншеи и примерять противогазы лишь потому, что в одной далекой стране поссорились между собой люди, о которых нам ничего не известно», — признавался впоследствии Чемберлен.

Кроме того, и британский, и французский премьеры, как выяснилось, крайне преувеличивали боеспособность и мощь немецкой армии. Ну а если Гитлер столь силен, то, мол, мешать ему в деле объединения германского народа неразумно, а вот уступки создадут шанс избежать всеобщего столкновения. Версия о «коварном плане» не менее стара, ею активно пользовалась еще советская историография. Она предполагает, что западные державы осознанно принесли Чехословакию в жертву, чтобы направить Гитлера на восток, на СССР. Тут-то и встает главное противоречие взглядов, до сих пор не преодоленное. Кто все же виноват? Следует ли считать мюнхенский сговор переломным моментом на пути к войне, а советско-германский пакт о ненападении в августе 1939-го — вынужденной и судорожной мерой по защите Советского Союза? Или же, напротив, не успевшие взойти плоды вынужденного Мюнхена были затоптаны преступным пактом Молотова — Риббентропа, который позволил немцам напасть на Польшу? По нашему мнению, простая логика подсказывает, что события сентября 1938 года определили последующие, а не наоборот. Но вместе с тем надо понимать, что англо-французский договор с Германией, независимо от того, был ли он заключен по глупости или злому умыслу, стал возможен только потому, что Британия, Франция и сама Чехословакия даже перед лицом прямой угрозы опасались фашистов меньше, чем большевиков.

Впрочем, на Западе с самого начала хватало и тех, кто счел договор не успехом, а катастрофическим провалом. Выступая в палате общин, будущий преемник Чемберлена сэр Уинстон Черчилль назвал его «кошмарной вехой, полностью разрушившей равновесие в Европе», «первым глотком из горькой чаши, которую нам придется пить год за годом». Самое интересное, его мнение негласно разделил сам Эдуард Даладье. Неожиданно для себя встретив восторженный прием на родине, по рассказам очевидцев, он лишь поморщился и сказал: «Вот идиоты! Знали бы они…»

Крах и позор

В один час Чехословакия лишилась значительной части территории и населения, двух третей энергетики и тяжелой промышленности, всех десятилетиями создававшихся заградительных валов. Мало того — воспользоваться таким тяжелым положением, как водится, поспешили соседи и внутренние сепаратисты. При прямой поддержке или молчаливом одобрении Германии национальную карту с успехом разыграли словаки и русины, венгры и поляки. В марте 1939-го торжественно провозгласили свою независимость Словакия и Карпато-Украина (Подкарпатская Русь). Еще раньше, в ноябре 1938-го, при посредничестве рейха и Италии от Словакии отторгла значительный кусок Венгрия — на том основании, что там жило много венгров. Польша не устояла и откусила небольшой, но промышленно развитый Тешин (Заользье), населенный в основном поляками. Чехо-Словакия (так дипломатически «исправил» официальное название страны Мюнхен) была не просто унижена, а моментально, на глазах у изумленной Европы, растащена на части. Цель Германии — окончательная ликвидация ее независимости — теперь представлялась почти достигнутой. Особенно примечательна та роль, которую в этом сыграла Польша, впоследствии — жертва Германии, в этот момент сама ставшая «агрессором на час». Правительство этой страны питало немало иллюзий, надеясь играть самостоятельную международную роль, балансируя на противоречиях между Германией, Западом и СССР, а может быть, и заключить союз с нацистами.

Демонстрация протеста против оккупации Чехословакии немцами. Париж, 18 марта 1938 года. Фото: ROGER VIOLLET/EAST NEWS

Имело ли пражское правительство в таких тяжелейших обстоятельствах — на фоне измены союзников, агрессии соседей и внутреннего сепаратизма — возможность сопротивляться? Один из участников событий, венгерский диктатор, союзник рейха адмирал Миклош Хорти, считал чехословацкую армию одной из лучших в Европе на тот момент. Видимо, сами чехи не разделяли этого мнения. Сухие же факты таковы: по числу дивизий, танков и самолетов жертва не намного уступала захватчику. Но это, конечно, ничего не меняло. Война была проиграна в тот момент, когда чехи согласились на посредничество великих держав и приняли мюнхенские условия, отказавшись самим определять свою судьбу. Спустя годы Бенеш признался в мемуарах, что не решился обратиться за помощью к СССР, чтобы «не скомпрометировать страну в глазах Запада», который воспринял бы ее как «орудие большевизации Европы».

Впрочем, при всей своей нерешительности Бенеш все равно не устраивал Берлин. Вскоре после Мюнхена ему пришлось «добровольно» уйти в отставку и эмигрировать в Англию, где вскорости он сформировал правительство в изгнании. На родине его преемником стал престарелый и больной Эмиль Гаха, бывший президент Верховного суда.

Тем временем механизм разрушения страны раскручивался полным ходом. 13 марта 1939 года в Берлин был вызван (словно какой-нибудь чиновник рейха) словацкий лидер — священник Йозеф Тисо. Незадолго до того Прага, судорожно пытаясь отвратить катастрофу, лишила Словакию автономии, и теперь Гитлер поставил лидера словацких националистов перед выбором: или тот мгновенно обнародует декларацию независимости и обращается за помощью к Германии, или словацкие земли оккупируют венгры и поляки. Бывший капеллан австро-венгерской армии не заставил себя долго уговаривать, и на следующий же день спешно созванный в Братиславе парламент единодушно провозгласил новое суверенное государство.

14 марта пришла очередь чехов. Прибыв поздно вечером в Берлин, подавленный Гаха еще три часа дожидался приема у фюрера — тот все это время просидел в кинозале за просмотром романтической комедии с подходящим к случаю названием «Безнадежное дело». Оказавшись в конце концов в кабинете вождя рейха, Гаха должен был испить чашу унижения до дна. Гитлер по своему обыкновению не дал собеседнику сказать ни слова, а просто объявил, что германская армия готова к вторжению, сопротивление приведет к тотальному разрушению страны. Чехии предлагалась «автономия и некоторая степень национальной свободы». Отправленный размышлять в приемную, президент там же получил в руки документ, который ему предлагалось подписать: просьбу к германскому канцлеру взять Чехию под защиту «во имя окончательного умиротворения». Находившийся тут же командующий люфтваффе Герман Геринг многозначительно заметил, что если Гаха этого не сделает, то ему «будет очень жаль стереть с лица земли такой прекрасный город, как Прага».

От шока и напряжения старый чех потерял сознание, а когда его привели в чувство, молча подписал навязанный ему документ. Условия Мюнхена о неприкосновенности урезанных границ Чехословакии, точнее, теперь уже Чехии и Словакии, были формально соблюдены. Никакой оккупации вроде бы и не произошло.

Чешская травма

Когда в полдень 30 сентября 1938 года чехи узнали, что правительство приняло Мюнхенское соглашение, они без преувеличения были потрясены. Бессильный гнев, ощущение предательства испытывали тогда практически все. Разочарование в западных союзниках, ярость против политических верхов самой Чехословакии, не способных ни к чему, кроме капитуляций, конечно, особенно всколыхнулись в офицерской среде. «Я пишу в таком истерзанном душевном состоянии, в каком не был никогда в жизни. То плачу, то впадаю в неистовство. Совсем не хочется жить», — писал, к примеру, подполковник Йозеф Машин жене 1 октября 1938-го, и таких переживаний в архивах сохранилось множество.

На потрясение, произведенное мюнхенским кризисом, общество реагировало отклонением от демократических принципов и замыканием в себе. Вновь оживал образ хотя и малой, но все же единой и внутренне сильной нации. Это дало возможность чешским правым взять управление урезанным государством в свои руки. Например, только под влиянием мюнхенского соглашения генерал Войтех Лужа мог написать: «В современном понимании мировых событий укрепление панъевропеизма, интернационализма, пацифизма, гуманности и стремительного, не отвечающего эволюции и уровню нации социализма и демократии является специфическим символом нации декадентской, постаревшей… трусливой в личном отношении, без смелости и воли к борьбе, без желания проливать кровь». Поэтому он советовал, чтобы армия, следуя немецкому образцу, воспитывала молодежь подлинно патриотичной, способной защищать свою родину без того, чтобы она одновременно вела «борьбу за демократию, пацифизм, гуманность и социальный прогресс». При этом генерал Лужа был убежденный демократ, безоговорочный сторонник президента Бенеша, позднее — видный представитель Сопротивления, который погиб летом 1944-го в перестрелке с протекторатными жандармами.
Оккупация и потеря национальной свободы в марте 1939-го стала для чешского общества новой травмой, которая изменила и восприятие Мюнхена. Оба события — капитуляция в сентябре 1938-го и оккупация в марте 1939-го сливались в единое действие, подтверждающее извечную экспансивную политику Германии.

Освобождение в 1945 году воспринималось чешским обществом в первую очередь как окончание того крестного пути, который оно было вынуждено пройти с марта 1938-го. По-своему это было уже новое общество, которое старалось позабыть о годах, прожитых в оккупации, и смотреть прежде всего в будущее. Сделать это заключение дают возможность хотя бы результаты опроса общественного мнения в декабре 1946 года. На вопрос, какой из периодов чешской истории вы считаете наилучшим, 16% опрошенных назвали настоящее время и только 8% упомянули первую республику, то есть период, окончившийся мюнхенской трагедией.
В 1968 году мюнхенская тема вернулась в чешское общество вместе с августовским вторжением войск Варшавского договора. В глазах обычных людей речь шла об аналогичной ситуации — военной агрессии, на которую политические представители реагировали вовсе не призывом к вооруженной, хотя и заранее обреченной борьбе, но медленной капитуляцией. В сходном духе вплоть до сегодняшнего времени чешское общество обсуждает и мюнхенские события. Одни считают, что отказ от мюнхенского диктата и оборона чехословацкой территории были в первую очередь моральной обязанностью. Другая сторона утверждает, что эту войну невозможно было выиграть, а сражения лишь привели бы к напрасным потерям. С исторической точки зрения мюнхенские решения нельзя отделять от Второй мировой войны. Концепция Бенеша, с которой он отправился в изгнание, зиждилась на убеждении, что в скором времени в Европе будет война, в которой Германия потерпит поражение, а Чехословакия, воюя в антигитлеровской коалиции, будет восстановлена в изначальных границах. Свою политику в годы Второй мировой войны президент Бенеш характерно именовал «политикой исправления Мюнхена», и в этом отношении ход исторических событий полностью подтвердил его правоту.

Комментарии закрыты.